Неточные совпадения
Как будто что-то веселое случилось после отъезда доктора.
Мать повеселела,
вернувшись к дочери, и Кити притворилась, что она повеселела. Ей часто, почти всегда, приходилось теперь притворяться.
И когда они
вернулись, то отдали отцу с
матерью золото. Они стали богаты и больше уже не отсылали их.
Подумали, подумали отец с
матерью и положили отвести детей в лес подальше и оставить их там, так чтобы они домой не
вернулись.
Мать просила Машу, чтоб она осталась с нею, но Маша не согласилась. Она сказала, что обещала мужу
вернуться.
— Хорошо, хорошо, — сказала она и, взяв своей большой белой рукой за ручку не спускавшего с нее глаз Колю,
вернулась к
матери чахоточного.
Недели через полторы Марфенька
вернулась с женихом и с его
матерью из-за Волги, еще веселее, счастливее и здоровее, нежели поехала. Оба успели пополнеть. Оба привезли было свой смех, живость, шум, беготню, веселые разговоры.
Райский вздохнул и
вернулся домой. Он нашел там Викентьева с
матерью, которая приехала из-за Волги к дню рождения Марфеньки, Полину Карповну, двух-трех гостей из города и — Опенкина.
— Что ж, он хотел обмануть вашу
мать, или они оба были в заговоре против вас? — Верочка горячо стала говорить, что ее
мать уж не такая же дурная женщина, чтобы быть в заговоре. — Я сейчас это увижу, — сказала Жюли. — Вы оставайтесь здесь, — вы там лишняя. — Жюли
вернулась в залу.
Словом, Сторешников с каждым днем все тверже думал жениться, и через неделю, когда Марья Алексевна, в воскресенье,
вернувшись от поздней обедни, сидела и обдумывала, как ловить его, он сам явился с предложением. Верочка не выходила из своей комнаты, он мог говорить только с Марьею Алексевною. Марья Алексевна, конечно, сказала, что она с своей стороны считает себе за большую честь, но, как любящая
мать, должна узнать мнение дочери и просит пожаловать за ответом завтра поутру.
Когда Марья Алексевна, услышав, что дочь отправляется по дороге к Невскому, сказала, что идет вместе с нею, Верочка
вернулась в свою комнату и взяла письмо: ей показалось, что лучше, честнее будет, если она сама в лицо скажет
матери — ведь драться на улице
мать не станет же? только надобно, когда будешь говорить, несколько подальше от нее остановиться, поскорее садиться на извозчика и ехать, чтоб она не успела схватить за рукав.
Аня. Ты, мама,
вернешься скоро, скоро… не правда ли? Я подготовлюсь, выдержу экзамен в гимназии и потом буду работать, тебе помогать. Мы, мама, будем вместе читать разные книги… Не правда ли? (Целует
матери руки.) Мы будем читать в осенние вечера, прочтем много книг, и перед нами откроется новый, чудесный мир… (Мечтает.) Мама, приезжай…
По счастью,
мать успела оттолкнуть Максимова, нож проехал по боку, широко распоров мундир и только оцарапав кожу. Вотчим, охнув, бросился вон из комнаты, держась за бок, а
мать схватила меня, приподняла и с ревом бросила на пол. Меня отнял вотчим,
вернувшись со двора.
Вернувшись домой, Галактион почувствовал себя чужим в стенах, которые сам строил. О себе и о жене он не беспокоился, а вот что будет с детишками? У него даже сердце защемило при мысли о детях. Он больше других любил первую дочь Милочку, а старший сын был баловнем
матери и дедушки. Младшая Катя росла как-то сама по себе, и никто не обращал на нее внимания.
— Поехала в Демидово к
матери! — сказал он, краснея и перекладывая на другое место ружье. — Завтра
вернется… Сказала, что к обеду назад будет.
Он наскоро собрался и уехал. На каникулы мы ездили к нему, но затем
вернулись опять в Житомир, так как в Дубно не было гимназии. Ввиду этого отец через несколько месяцев попросил перевода и был назначен в уездный город Ровно. Там он заболел, и
мать с сестрой уехали к нему.
Приблизительно в 1860 году отец однажды
вернулся со службы серьезный и озабоченный. Переговорив о чем-то с
матерью, он затем собрал нас и сказал...
Однажды,
вернувшись из заседания, отец рассказал
матери, что один из «подозрительных» пришел еще до начала заседания и, бросив на стол только что полученное письмо, сказал с отчаянием...
Мне этого не хотелось. Идти — это мне нравилось, но я все-таки знал, что надо
вернуться домой, к
матери, отцу, братьям и сестрам.
Кончилась эта болезнь довольно неожиданно. Однажды отец,
вернувшись со службы, привез с собой остряка дядю Петра. Глаза у Петра, когда он здоровался с
матерью, смеялись, усики шевелились.
Вернувшись из последней своей поездки в Москву, князь Виктор заметил, что на половине его родителей творится что-то не ладное. Когда он, по обыкновению, хотел зайти поздороваться с
матерью, его не допустили до нее.
— Но, увы, моя
мать только что недавно уехала заграницу и
вернется в конце будущего лета — еще целый год! — печально сообразил он.
Гиршфельд подвернулся с своей «маленькой» просьбой в довольно удачное время.
Мать князя Гарина уже с месяц как
вернулась из-за границы, задержанная там долее предположенного времени болезнью своей дочери княгини Шестовой, а князь Виктор, между тем, медлил исполнением своего слова. Княгиня Зоя Александровна не появлялась в гостиной Александры Яковлевны свахой своего сына. Сам князь был в мрачно озлобленном настроении.
После памятного, вероятно, читателям последнего визита к графине Наталье Федоровне Аракчеевой в доме
матери последней на Васильевском острове и после обещания графини Натальи Федоровны оказать содействие браку ее с графом Алексеем Андреевичем, Екатерина Петровна, довольная и радостная,
вернулась к себе домой.
Разговор оборвался, но Хомутов все-таки отчасти успокоился. В кабинет
вернулась вместе с
матерью оправившаяся Талечка и на предложенный уже лично графом вопрос, вновь выразила свое согласие быть его женою.
Мысль эта, в связи с предстоящим ему отъездом за границу в свите государя, не давала ему покоя. Он предложил жене уехать в Грузино, но, как мы видели, болезнь
матери заставила ее
вернуться в Петербург.
— Чего глазища-то на меня свои уставила, за правду рассердилась, непутевая…
Мать при смерти лежит, а она невесть где по чужим людям слоняется… домой
вернулась, чем бы прямо к
матери, она с этим охальником, прости Господи, шуры-муры разводит, бесстыжая.
Шел уже пятый день после похорон Федора Николаевича Хомутова, когда графине Наталье Федоровне, только что успевшей
вернуться от
матери, таинственно подала ее горничная письмо.
Аграфена приехала в скиты осенью по первопутку, и в течение двух лет
мать Енафа никуда не позволяла ей носу показать. Этот искус продолжался вплоть до поездки в Самосадку на похороны Василисы Корниловны.
Вернувшись оттуда,
мать Енафа особенно приналегла на свою черноризицу: она подготовляла ее к Петрову дню, чтобы показать своим беспоповцам на могилке о. Спиридония. Аглаида выучила наизусть «канун по единоумершем», со всеми поклонами и церемониями древлего благочестия.
— Ах, не говорите таких ужасных слов, — перебила его Варвара Павловна, — пощадите меня, хотя… хотя ради этого ангела… — И, сказавши эти слова, Варвара Павловна стремительно выбежала в другую комнату и тотчас же
вернулась с маленькой, очень изящно одетой девочкой на руках. Крупные русые кудри падали ей на хорошенькое румяное личико, на больше черные заспанные глаза; она и улыбалась, и щурилась от огня, и упиралась пухлой ручонкой в шею
матери.
— Еще, слушай, Трифон, я еду в далекий путь. Может, не скоро
вернусь. Так, коли тебе не в труд, наведывайся от поры до поры к
матери, да говори ей каждый раз: я-де, говори, слышал от людей, что сын твой, помощию божией, здоров, а ты-де о нем не кручинься! А буде матушка спросит: от каких людей слышал? и ты ей говори: слышал-де от московских людей, а им-де другие люди сказывали, а какие люди, того не говори, чтоб и концов не нашли, а только бы ведала матушка, что я здравствую.
—
Мать моя часто плакала… Бывало, все улягутся в доме, она я примется плакать… да так горько, навзрыд! А когда я стану спрашивать, о чем она горюет, она мне ничего не отвечает, а только обнимет меня крепче и рыдает еще горше. Один раз отец
вернулся из города и подал
матери какую-то бумагу.
— В день похорон неожиданно
вернулся из Петербурга отец. Должно быть, он был потрясен глубоко. Он опустился перед гробом на колени и со слезами целовал холодную руку покойницы. С этой минуты мы не разлучались. Казалось, он хотел вознаградить меня за все зло, которое сделал моей
матери.
Вернемся в квартиру
матери влюбленной беглянки.
Григорий Александрович припал к руке своей
матери и проводил ее из кабинета до передней, а затем снова
вернулся в кабинет.
На другой день я завтракал у Лугановичей; после завтрака они поехали к себе на дачу, чтобы распорядиться там насчет зимы, и я с ними. С ними же
вернулся в город и в полночь пил у них чай в тихой, семейной обстановке, когда горел камин, и молодая
мать все уходила взглянуть, спит ли ее девочка. И после этого в каждый свой приезд я непременно бывал у Лугановичей. Ко мне привыкли, и я привык. Обыкновенно входил я без доклада, как свой человек.
— Да, наконец, графиня, твоя
мать, даже не узнает о том, что мы были в Париже, к назначенному сроку мы
вернемся в Венецию… Какое ей дело, где мы проводили разрешенные ею два месяца. Мы и теперь ведь находимся не в Италии…
Но как только Николай Артемьевич уезжал (а это случалось довольно часто: Августина Христиановна взаправду
вернулась), Елена являлась к своей
матери — и та долго, молча, со слезами глядела на нее.
Елена пожала плечом, нехотя протянула ему руку — не ту, которую целовал Инсаров, — и,
вернувшись к себе в комнату, тотчас разделась, легла и заснула. Она спала глубоким, безмятежным сном… так даже дети не спят: так спит только выздоровевший ребенок, когда
мать сидит возле его колыбельки и глядит на него и слушает его дыхание.
Оленин
вернулся сумерками и долго не мог опомниться от всего, чтò видел; но к ночи опять нахлынули на него вчерашние воспоминания; он выглянул в окно; Марьяна ходила из дома в клеть, убираясь по хозяйству.
Мать ушла на виноград. Отец был в правлении. Оленин не дождался, пока она совсем убралась, и пошел к ней. Она была в хате и стояла спиной к нему. Оленин думал, что она стыдится.
Вечеринка тем и кончилась. Старуха, Устенькина
мать,
вернувшись с работы, разругала и разогнала всех девок.
Лукашка забежал домой, соскочил с коня и отдал его
матери, наказав пустить его в казачий табун; сам же он в ту же ночь должен был
вернуться на кордон. Немая взялась свести коня и знаками показывала, что она как увидит человека, который подарил лошадь, так и поклонится ему в ноги. Старуха только покачала головой на рассказ сына и в душе порешила, что Лукашка украл лошадь, и потому приказала немой вести коня в табун еще до света.
И они ушли. Как-то ушли. Были, стояли, говорили — и вдруг ушли. Вот здесь сидела
мать, вот здесь стоял отец — и вдруг как-то ушли.
Вернувшись в камеру, Сергей лег на койку, лицом к стене, чтобы укрыться от солдат, и долго плакал. Потом устал от слез и крепко уснул.
Разошлись около полуночи, и Володя,
вернувшись в свою каюту, быстро разделся, впрыгнул на верхнюю койку, чуть не ударившись головой о потолок, и, юркнув под мягкое шерстяное одеяло, связанное
матерью, почти мгновенно уснул со смутными мыслями о близких, о корвете и о чем-то беспредельно счастливом и хорошем впереди.
И со свойственной молодым людям откровенностью он тотчас же рассказал своим новым знакомым о том, что
мать его давно умерла, что отец с тремя сестрами и теткой живут в деревне, откуда он только что
вернулся, проведя чудных два месяца.
Дело в том, что с небольшим год тому назад Сергей Семенович,
вернувшись в один далеко для него не прекрасный день со службы, застал в гостиной жены еще сравнительно не старую, кокетливо одетую красивую даму и молодого, лет двадцати четырех или пяти, человека поразительной красоты. С первого беглого взгляда можно было догадаться, что это
мать и сын. Так разительно было их сходство, особенно выражение глаз, черных как уголь, смелых, блестящих.
Сергей Семенович иногда серьезно, с искренним сожалением поглядывал на своего друга. В душе у него сложилось полное убеждение, что
мать одержит победу над сыном и что последний не
вернется. Княгиня Васса Семеновна думала то же самое, хотя и не успела объясниться с братом ни одним словом по этому вопросу. И брат и сестра слишком хорошо знали Станиславу Феликсовну.
— Что так пугает тебя в этой мысли? Ведь ты только пойдешь за
матерью, которая безгранично тебя любит и с той минуты будет жить исключительно тобой. Ты часто жаловался мне, что ненавидишь военную службу, к которой тебя принуждают, что с ума сходишь от тоски по свободе; если ты
вернешься к отцу, выбора уже не будет: отец неумолимо будет держать тебя в оковах; он не освободил бы тебя, даже если бы знал, что ты умрешь от горя.
Наконец, убедившись, что ничего не добьешься, она
вернулась в Варшаву к родственникам — ее
мать и отчим умерли в Петербурге, а сводная сестра жила в этом городе и вращалась в придворных сферах. Казалось, Станислава Феликсовна навеки умерла для своего бывшего мужа и вдруг теперь, совершенно неожиданно, снова появилась в России, где ее муж уже занимал довольно видный военный пост.
Все это сказано было без ворчания, а так, про себя. Старуху сокрушало всего сильнее то, что она не может по вечерам работать. Фифина привыкла больше слушать, чем говорить, да и боится напутать в счете. Читать некому, с тех пор как внука должна часто быть около
матери. Старуха опять
вернулась на постель.
В зале очень свежо. Тася
вернулась к себе, накинула на плечи короткое темное пальтецо и начала ходить около пианино. Из передней раздалось сопенье мальчика.
Мать спит после приема морфия. Не надо ей давать его, а как откажешь? Еще месяц, и это превратится в страсть вроде запоя… Такие случаи бывают… И доктор ей намекал… Все равно умирать…